Книга девятая
Das Ungeheuer
Часть двадцать третья
«Меня зовут Пеллинор Ксавье Уортроп»
На мгновение я забыл слова своей роли. Мой разум опустел, колени ослабели, и я чуть было не закричал: «Доктор Уортроп!» – что внезапно и бесцеремонно опустило бы занавес. Я был рад снова его увидеть – не стану этого отрицать, – но и тревожился тоже; то была едва различимая дрожь страха. Монстролог мог быть для меня всем на свете, но это значило, что кроме монстролога у меня на свете ничего не было!
Он поднялся, когда я шагнул вперед. На перекошенном лице доктора отобразилось выражение почти комического изумления, но куда заметней были его темные глаза – странные, безумные глаза человека, медленно умиравшего от голода.
– Уилл Генри? – прошептал он, едва решаясь верить.
Тут я вспомнил свой текст.
– Папа, папа! – я побежал к нему, бросился к нему на грудь с такой силой, что он пошатнулся, и обнял так крепко, как только мог. – Папа! Папа, ты жив!
– Ну конечно, я жив. Ради бога, Уилл Генри... Фон Хельрунг, это вы? Прекрасно! Я уже начал думать, что вы оказались достаточно глупы, чтобы пове... Кто это там с вами? Не Уокер? Зачем вы привели Уокера? Что ему вы сказали? Пожалуйста, Уилл Генри, отпусти меня. Ты мне позвоночник сломаешь.
– Ох, сынок! Сынок! – вскричал фон Хельрунг. Настала его очередь прижимать моего наставника к груди. – Уильям! Отец за тобой приехал!
– Надеюсь, что нет! Фон Хельрунг, мой отец пятнадцать лет как мертв.
– Что? Ты меня не помнишь? Уильям, ты должен меня вспомнить; я твой отец! – Фон Хельрунг стоял между Уортропом и подозревавшим что-то управляющим и не упустил возможности выразительно подмигнуть доктору. – Твой отец. Mein Sohn!
Уортроп совершенно ничего не понял. Возможно, причиной тому послужила поспешность, с которой его выпихнули на сцену; возможно – слабость после трех попыток заморить себя голодом. Или, может, то было неизбежное следствие заключения под замок человека, подобного Пеллинору Уортропу – все равно что пытаться солнце заключить в бутылку. Как бы то ни было, подыгрывать он отказался.
– Нет, – сказал он. Он успокоился; дверь наконец была открыта, и оставалось лишь выйти вон. – Вы доктор Абрам фон Хельрунг, председатель Общества Развития Монстрологических Наук. За вашей спиной стоит доктор Хайрам Уокер, наш коллега весьма посредственного дарования, которого вы по какой-то необъяснимой причине взяли с собой – дай бог, только затем, чтобы вытащить из этого проклятого места. Того, кто стоит рядом с Уокером, я не знаю, но его лицо мне смутно знакомо – думаю, врач-терапевт, и рискну предположить, что любитель гольфа. А ты... – он обернулся ко мне, – Уильям Джеймс Генри, мой незаменимый помощник, мой крест и мой щит. Но в основном крест.
Он повернулся к управляющему.
– Видите? Я же говорил, что это все правда!
– Мистер Генри, – сказал управляющий. – Вы не узнаете этих людей?
– Да, я их узнаю. Вообще-то я только что сказал вам, кто они такие! Только поглядите, – прорычал он фон Хельрунгу, – что мне приходится выносить последние сто двадцать шесть дней, семь часов и двенадцать минут! Чем больше правды я говорю, тем безумней меня считают! Меня зовут, – заорал он управляющему, – Пеллинор Ксавье Уортроп, я проживаю в доме 425 по Харрингтон Лейн, Новый Иерусалим, штат Массачусетс! Я родился в 1853 году от Рождества Господа нашего, и я единственный ребенок Алистера и Маргарет Уортроп, также Новый Иерусалим, штат Массачусетс! Я не являюсь, никогда не являлся и не имею ни малейшего желания являться подданным Великобритании. Вы не имеете права удерживать меня здесь против моей воли, как по английскому праву, так и по международному, а также по высшим законам человеческого достоинства и разума, согласно которым живут все цивилизованные человеческие существа!
– Если не возражаете, – вполголоса сказал управляющему Уокер, – быть может, нам стоит вернуться к вам в кабинет. Пациент начинает выказывать некоторое возбуждение...
– Я все слышал! – взревел монстролог. – Фон Хельрунг, я, конечно, ваш вечный должник за спасение меня от этих недоумков, но я никогда вам не прощу, что вы впутали в дело Уокера!
– Как я и говорил, – сообщил Уокер управляющему с деланой ухмылкой.
Мой наставник принял это за сигнал к новой части своей симфонии – к коронной арии.
– Во имя всего святого, Уокер, не отбери они у меня револьвер, я вынул бы его сейчас и пристрелил вас. И пуля попала бы аккурат промеж ваших хитрых крысиных глазок. Господи помилуй, как я ненавижу англичан! Да пусть хоть один здесь присутствующий вспомнит что-нибудь достойное, что Британские острова подарили миру. За исключением Уильяма нашего Шекспира, Чарльза Дарвина и лондонского варенья! Англичане – самый безобразный народ в мире! – он глянул на Уокера. – Вот вы – отличный тому пример. Вы просто урод, а о вашей королеве я уж и не говорю.
– Но-но, Уильям... – тщетно попытался прервать его управляющий.
– Это все из-за естественного отбора – по Дарвину, как и все на свете. Если тысячелетиями сидеть безвылазно на острове размером с Техас, кровосмешение неизбежно. Достаточно посмотреть хоть на сэра Хайрама, который явно где-то потерял свой подбородок. И не только подбородок: умственные способности всех британцев вместе взятых не переполнят и чайной чашки. Хотите доказательств? Да какой другой цивилизованный народ запер бы человека в комнате с мягкими стенами без права на суд, без очной ставки с обвинителем, без каких бы то ни было усилий к тому, чтобы подтвердить его рассказ? – он наставил дрожащий палец на нос управляющего. – Я добьюсь, чтобы вас уволили. Я добьюсь, чтобы от этого порождения бездны, что вы зовете лечебницей, камня на камне не осталось, а потом приду плюнуть на его пепелище! Потому что меня зовут не Уильям Джеймс Генри, – он бросил взгляд на меня. – Меня зовут Пеллинор Уортроп, – проревел он, – и вы, сэр, до могилы это будете помнить, как буду помнить я! Как буду помнить я.
Не думаю, что управляющий Хэнвеллского приюта для душевнобольных поверил, что хоть один из нас поведал ему хоть сколько-то правды касательно странного случая Уильяма «Пеллинора Уортропа» Генри. Однако, должно быть, на восьмом часу сто двадцать шестого дня его уже мутило от всей этой истории, и он готов был умыть руки. Настала пора монстрологу стать докукой для кого-то другого, и мы вызвались взять на себя это бремя, так что вся бюрократическая волокита была незамедлительно кончена. Доктор Уокер подписался как врач, одобривший освобождение моего наставника, – единственный из всей кучки заговорщиков, кому не пришлось подписываться фальшивым именем. К девятому часу мы уже были в поезде на Паддингтон.
– Ну, как сказал Бард, все хорошо, что хорошо кончается! – пробасил фон Хельрунг с деланой радостью. – Вы спасены, mein Freund Пеллинор!
Уортроп был не в настроении ликовать. Он испепелял взглядом двух сидевших против нас англичан. Уокер не вынес его ледяного взора, но Конан Дойль ответил на тот дружелюбной улыбкой.
– Артур Конан Дойль, – представился писатель. – Как поживаете? Мы несколько лет тому назад встречались у доктора Белла в Эдинбурге.
– Да, конечно. Дойль. Вы еще пишете те неглупые вещицы про полицейского?
– Про сыщика-консультанта.
– Хм-м, – он повернулся к фон Хельрунгу. – Чья это была идея – сделать вас моим отцом?
– Ну, сейчас уже и не припомню, – пряча глаза, ответил фон Хельрунг.
– Идея доктора Торранса, сэр, – сказал я.
– Торранс! – щеки монстролога вспыхнули. – Вы что, хотите сказать, что во всем этом замешан еще и Джейкоб Торранс?
– Включить в дело доктора Торранса предложил юный Уилл, – заявил фон Хельрунг, чтобы отвести от себя подозрения, но тут же отдал мне должное. – И слава богу, что Уилл это сделал! Это Торранс... – он вспомнил, что Конан Дойль все слышит, и остановился.
– Сэр Хайрам, Джейкоб Торранс, популярный писатель-беллетрист, который даже не доктор монстрологии... Кого еще вы впутали в самый деликатный случай за последние сорок лет, фон Хельрунг? Мне приготовиться к тому, что в Грейт-Вестерн нас ждет мистер Джозеф Пулитцер?
– Я бы на вашем месте последил, каким тоном вы выражаете благодарность, Уортроп, – предупредил доктор Уокер. – Если бы не Торранс, вы и теперь были бы всего лишь очередным безымянным беднягой в море страдальцев, и ваша судьба была бы никому не известна – если бы вас вообще не забыли. А если бы не я...
– Мне бы хотелось, чтобы вы вообще не разговаривали, – ровно сказал доктор. – Ваш голос сразу напоминает мне, за что я не люблю англичан вообще и вас в частности, сэр Хайрам.
– Прекратите меня так называть!
– Кстати, об именах, – обратился Уортроп к фон Хельрунгу. – Как, во имя всего святого, вы рассчитывали сойти за австрийца с фамилией вроде «Генри»?
– Мы надеялись, что вы поймете нашу маленькую комедию, Пеллинор, – жестко ответил австриец, отвечая ударом на удар. – Ваша глупость чуть все не испортила!
– Думаете, я вел себя глупо? Я не глухой, мейстер Абрам – или мне называть вас «батюшка Авраам»? И не слепой тоже. Я видел, как вы мне «слегка» подмигиваете. Конечно, я понял, что должен подыграть, но сразу же просчитал, что импровизация может привести нас к краху. Управляющий тут же – даже если он до сих пор этого не сделал – задумался бы, что же это за безумие такое, что излечивается само во мгновение ока? Если бы я вскричал «Папа!» при виде вас или «Сынок!» при виде Уилла Генри, не думаю, что я бы сейчас находился в этом поезде. Скорее уж мы все имели бы беседу с чиновниками из Скотланд-Ярда. И я нахожу величайшую иронию в том, что истина, заключившая меня в темницу, теперь привела меня на свободу!
– Истина с нашей небольшой помощью, – Уокер, казалось, не смог сдержаться.
– Позвольте напомнить вам, сэр Хайрам, что при выписке мне вернули револьвер. Вот он у меня под рукой...
– Полно, Пеллинор, – одернул Уортропа его старый наставник. – Я знаю, последние месяцы были к вам суровы, но...
– Знаете? – хрипло хохотнул Уортроп. – «Суровы» – не то слово. Не поймите меня неверно; там, в приюте для умалишенных, очень мило. Еда на удивление хороша; персонал, в общем и целом, вполне человечен; в комнатах не бывает ни клопов, ни вшей, и дважды в неделю нам позволяют купаться. Это все скорей походило на долгий отпуск в английской деревне, с одним только маленьким отличием – уйти нельзя. Я пытался бежать – шесть раз. И шесть раз меня возвращали в уютную комнатку с жесткой постелью и мягкими стенами. Шесть раз мне учтиво напоминали, что я злоупотребляю своими привилегиями «гостя». Видите ли, они так именуют нас, сумасшедших. «Гости». Как если бы дьявол называл проклятые души «постояльцами». Ха!
Конан Дойль громко рассмеялся.
– О, вот это прекрасно! Просто восхитительно сказано!
Уортроп закатил глаза и обратился ко мне:
– А ты – и вовсе последний человек, которого я ожидал увидеть за этой дверью. Зачем ты здесь, Уилл Генри?
– Он настоял, – вставил за меня фон Хельрунг. – Если бы я связал его по рукам и ногам и приковал к стене в подземелье, он все равно нашел бы способ приехать, Пеллинор.
Монстролог прикрыл глаза.
– Не следовало тебе приезжать, Уилл Генри.
И я ответил:
– Не следовало вам бросать меня, доктор Уортроп.
You are reading the story above: TeenFic.Net